Ричард на парУ

Он бесстрашен, он живет адреналином и обожает скорость. Нашего Ричарда не пугает ничто! Кроме вертолетов и еле ползущих локомобилей…

Он бесстрашен, он живет адреналином и обожает скорость. Нашего Ричарда не пугает ничто! Кроме вертолетов и еле ползущих локомобилей…

За всю свою жизнь я только раз добровольно отдал руль. Это было в вертолете. Пилот, который учил меня пилотажу, велел зависнуть. И предупредил, что если я захочу, чтобы управление принял он, надо сразу об этом сказать. Он передал мне штурвал, а через пять, ну, может быть, шесть секунд я завопил, чтобы он взял его обратно, пока я не размазал нас по взлетной полосе.

Позорный расклад, зато это случилось хотя бы в вертолете – машине, насквозь пропитанной гламуром и безрассудством. Но недавно я второй раз в жизни умолял, чтобы у меня отобрали управление. Только на этот раз это был не штурвал. А человек, которого я просил спасти меня, был в рабочем комбинезоне и тяжелых ботинках.

Эту машину нельзя было разбить круто: мы были на локомобиле. Мне предложили постоять на подножке, попутно рассуждая об инженерном искусстве. Чего уж проще! Пока эта идея обсуждалась на разных сборищах, меня мало трогала перспектива трястись на развалюхе из прошлого и по-стариковски нудить о прошедших золотых деньках.

В день съемки я пришел в гараж. Оттуда выполз раритет. Он пыхал паром, грохотал железными колесами и всем, чем надо, чтобы у деда с большими бакенбардами на глаза навернулись слезы. Нужно было объехать вокруг здания мастерской на максимальной скорости три с половиной километра в час. Когда я забрался на подножку и встал рядом с машинистом, то подумал, что умру от скуки.

Раритет пыхал паром и грохотал железными колесами. Задача: объехать вокруг мастерской на скорости 3,5 километра в час

Он потянул за рычаги, покрутил колеса, протер промасленной тряпкой кое-какие детали, и машина двинулась вперед – на максимальной скорости три с половиной километра в час. С рывком, который, наверное, мог остановить планету! Меня швырнуло назад, я удержался на подножке только сверхъестественным напряжением ног. А потом качнуло вперед, к вертящимся челюстям железных колес. Я почувствовал себя кофейным зерном, которое собираются бросить в кофемолку. Нашарил какую-то железную скобку на котле и вцепился в нее, чтобы избежать медленной, неприглядной смерти.

От кофемолки я ускользнул, но на раскаленном котле ладонь поджарилась до корочки. Я вспотел. Страшно – аж жуть! Кругом все раскаленное и скользкое от кипятка и пара, все вертится, ходит, молотит. Когда на железные колеса давят 10 тонн паровой машины, они с визгом впиваются в землю – ничего подобного переживать мне еще не доводилось. А потом все стало в миллион раз хуже.

Я восстановил равновесие, отодрал от котла обожженные и ободранные до мяса остатки левой руки и услышал, что водитель орет: “Порули немножко! Если станет страшно, кричи!” А потом улыбнулся и… был таков. Я судорожно обернулся, когда он спрыгнул с помоста на подножку, потом на дорогу и бегом помчался что-то поднимать с земли. Это была масленка – наверное, она упала, когда мы стерли в пыль очередной ухаб.

“Все будет нормально! – вопил он. – Просто не давай ей выезжать на дорогу!” И он кивнул, указывая вперед. Я повернулся, посмотрел на свистящий, булькающий котел и увидел, что мы едем прямо за ворота. На шоссе.

Нет, не таким представлял я свой конец. Локомобили – они же черно-белые! Они для сентиментального старичья! А не для того, чтобы доставлять к вратам рая фанатов мускул-каров в ореоле адского пара и грохота. Я заорал машинисту, чтобы он возвращался на место. Повернул горячий красный руль и почувствовал, что он вертится вхолостую, не натягивая рулевых цепей, безвольно провисших под дымящимися потрохами машины. Посмотрел на непонятные рычаги и цепи, развешанные у дверцы котла. Мне очень хотелось, чтобы укротитель этого демона вернулся раньше, чем я пропашу колею поперек шоссе и сквозь холмы Уэльса прямехонько в ад. И во второй раз в жизни я попросил: “Боже, пожалуйста, порули сам!”

Водитель вернулся и в одну секунду превратил храпящего монстра в послушного трудолюбивого вола.

Заводя Mustang, чтобы возвращаться домой, я посмотрел на остывающий локомобиль с новым чувством уважения… а потом задал “Мустангу” жару и возблагодарил Бога за бензин.

Что скажете?

Комментировать 0